Что, простите? В смысле…? Я не готова…

Все эти дни я не вылезала из интернета. Читала, читала, читала… И почти не спала ночами. Все всё сказали. И про ужас, и про чудовищную халатность и наплевательство на людей, и про то, что это не боевые действия и не теракт, и даже не поездка на автомобиле, который, как известно, приравнивается к средству передвижения повышенной опасности, потому и права надо получать, и теорию учить. Написали… А у меня вот какая мысль в голове по кругу бегает, как заведеный цыплёнок: ценность жизни, ценность человека, ценность ребёнка. Это ведь не в беде должно определяться. Это на самом деле каждый день определяется, на невидимом бытовом уровне. Сейчас попробую объяснить, что я имею в виду, а потом можете кидать в меня камни. И, да. Это мой личный опыт, никаких заявлений и утверждений. Вопросы в основном…

Я полгода живу в другой стране. Я оторвалась от системы измерений, в которой выросла, которая была частью меня, и в которой я ориентировалась свободно, как карась в своём пруду. Как всё устроено, как всё работает, где прижаться, а где встать и потребовать… Где стена, которую не проломишь, а где можно сквозь эту стену просочиться… И это было нормально, все так живут, все друг друга учат так жить. Но оторвавшись от этого всего, оказавшись совершенно в другой системе измерений, я почувствовала, что да, ориентируюсь плохо пока, но я защищена. Я имею ценность и вес, будучи никем в этой стране, будучи ей чужой и, возможно, даже не очень желанной тут. Я – значу. И вот это чувство, появившись само, очень удивило. Я раньше и не задумывалась, что оно должно быть в моей жизни, а когда оно пришло, я оказалась не готова.

Когда документы о том, что в Иллертиссене теперь живёт 15-летний ребёнок из России, легли на стол директора местной гимназии, первое, что он сказал: «Ему будет трудно с языком, но вы знаете, у нас уже был опыт с детьми эмигрантов, результаты очень хорошие. Мы поможем». Первую фразу я услышала отлично. Я знаю перевод этого «вы знаете, ему будет трудно». Оно значит: «Мы тут ни причём, на нас ответственности нет, вы сами должны, если что – ваша проблема». Последнюю фразу про «поможем» в этом контексте я привычно пропустила мимо ушей.

С языком парню стало трудно через две недели. Трудно совсем, хотя он его и учил до переезда. Через месяц нам позвонила его классный руководитель и сказала: «Ваш мальчик очень умный, но проблема только одна – он боится, что не знает языка, и поэтому даже не пытается выполнять задания. Он пока не может писать по-немецки, но мы все тут с высшим образованием и знаем английский. Пусть пишет решения по-английски. Нам просто нужно видеть, что он знает ответ и пытается».

Что, простите? Сама позвонила? В смысле…? Это точно учитель, у которого 30 человек в классе и ещё несколько классов, где она – предметник? У которой рабочий день до половины пятого? У которой ещё нагрузка, программа и куча бумаг? У которой обязанность встречаться с родителями по их желанию раз в неделю в специально отведённые для этого часы? И которая не должна никому что-то там в ребёнке выискивать, её задача дать информацию и проверить правильность ответов? Она правда вот так сказала: «умный, помогите ему быть смелее»?

Я бросилась искать подвох. Подвох не находился. Но у меня же есть опыт. Я же помню, как педагог английского в Начальной школе города Троицка во втором классе объявила мне на родительском собрании, что мой восьмилетний ребёнок не способен к языкам. Это после полугода обучения. Это после двух месяцев его отсутствия из-за гриппа, который трижды за это время накрывал мальчишку волнами температуры за 39. И это не она сама побеспокоилась. Это я у неё спросила, почему у мальчика оценки по её предмету 2 и 3. «Ну, не способен ваш ребёнок к языкам. Что я могу сделать?» Я эти слова, прозвучавшие из-под чёрного каре на весь класс, заполненный родителями, никогда не забуду. Не смогу. Как не забуду слова классного руководителя: «Вы, пожалуйста, только скандал не понимайте. Я сама с завучем поговорю, мы вашего ребёнка переведём к другому учителю». Ребёнка перевели. Он той работать больше не мешал. Вернее, его мать над ней больше не нависала. У неё же опыт. И программа. И нагрузка. Она там, на сколько я знаю, продолжает трудиться.

Я помню это. Но не помню, чтобы эта педагог сказала мне: «Знаете, он два месяца проболел, вот тут и вот тут отстал. Вы можете сделать вот это и вот то, чтобы ему помочь, а я сделаю вот это и вот то».

В той же Начальной школе у нас была совершенно идеальная классная руководительница. Как наседка с цыплятами, она носилась с детьми, каждого опекала, про каждого знала всё, и она учила. С ней было нестрашно и спокойно. Но она ушла, мужа её куда-то в другое место перевели. И пришла другая. Которая поставила четверокласснику 3 за сочинение с припиской «Тема не раскрыта». Я не поленилась, позвонила, спросила у неё, что значит, по её мнению, раскрыть тему. Я – профессиональный журналист, мне прямо-таки интересно стало. «Нужно было сделать вывод», ответила она. На вопрос: какой может быть вывод в сочинении по картине, на которой кошка сидит на подоконнике и смотрит в окно, учитель ответить не смогла. Тогда я попросила её сначала разобраться самой, как раскрывают темы и чем это отличается от делания выводов, потом научить этому детей, и только потом с них спрашивать. Сочинений дети больше не писали. Я была проблемной мамашкой. Про меня так и говорили… 

В Гимназии Иллетриссена сыну предоставили педагога по немецкому языку, который раз в неделю занимался с ним индивидуально. Потому, что так положено по закону. Дети иностранцев получают это от государства. А вот что государство не обязано предоставлять, так это вот такую вещь, например. Через три месяца обучения нам опять поступил звонок. От директора. «Мы нашли выход для вашего мальчика. В Аугсбурге идёт экспериментальная программа. Там при одной гимназии организовали группу для детей-иностранцев. Полугодовой языковой курс с прохождением предметов гимназической программы, но с упором на язык. Ездить правда ему будет далеко, но это даст ему возможность нарастить словарный запас по предметам. Если надумаете, мы сами свяжемся с администрацией этой школы и документы оформим. После этого курса он вернётся к нам». 

Что, простите? Директор? Сам? У его в школе 1300 учеников! Когда ему? Как это так, что он моего ребёнка не просто помнит, но решает его проблемы? Как это – мы нашли? Не мать нашла, а директор школы! До Аугсбурга – 120 км, это другая подведомственная территория, с Иллетриссеном не связанная, они не контактируют! Сами документы оформят? Мне не надо никуда бегать, ни о чём договариваться? И это бесплатно? В смысле…?

Я бросилась искать подвох. Но подвоха не находилось. Ребёнок ездит в Аугсбург и учится на курсах, не отставая от школьной программы.

Лицей города Троицка, куда мой сын перешёл из Начальной школы и где учился перед отъездом в этом смысле – нетипичное место. Там денег не собирали, там учителя учат, и работают они на знания, а не на отчётность, там подход к образованию европейский, а уровень образования – на голову выше европейского. И денег с родителей никогда не брали, и каждый ребёнок – как индивидуум – уникальный, и подход к нему индивидуальный. Классная руководительница всегда на связи, и по телефону, и в мессенджерах. Директор – лидер, и знает каждого ученика в лицо и по имени. И это меня всегда поражало на фоне всего остального, что я видела и через что проходила. Это было как островок безопасности на трассе: стой, не шевелись, а то накроет. За порогом этой нашей конкретной школы всё совсем иначе. И всё что там – моя проблема, которую решить можно, только пробивая лбом стены или просачиваясь сквозь них.

До Аугсбурга к восьми утра нужно добираться на поезде. Вставать в полшестого. Ехать с пересадкой. Один поезд – скоростной. Билеты дорогие очень. Даже со школьной скидкой. «Бедный мальчик. Знаете, что. Вы можете попытаться вернуть эти деньги. Обратитесь вот сюда, все документы мы предоставим». 

Мы обратились. «Бедный ребёнок. Так далеко ездить. Конечно, государство вернёт вам деньги за билеты. Одна формальность. Скоростной поезд обычно не компенсируется, только обычная электричка. Но вы напишите объяснительное письмо, что у вас нет другого варианта, кроме скоростного поезда. Этого достаточно». 

Что, простите? А где – не наша проблема, мы только электрички компенсируем? А где - снимайте ему жильё там, чтобы не мотался, или сами переезжайте, чего вы тут деньги просите, ходите. Я была готова к этому. Я не готова к тому, что мне будут помогать и искать варианты. Я – не готова! 

«Родители ученика имеют обязанности», - сказали мне на родительском собрании в школе Аугсбурга. Начинается, подумала я. Что там ещё я кому должна. «Если ребёнок по какой-то причине не пришёл в школу, родители обязаны позвонить в секретариат до половины восьмого утра. Если звонка не поступало, а ребёнок в школу не пришёл, мы звоним родителям до половины девятого. Если с родителями мы связаться не смогли, мы сообщаем в полицию. Ребёнка начинают искать». 

Что, простите? В смысле…? Вот это моя обязанность – побеспокоиться о собственном ребёнке, школу предупредить? И всё? А где вот это: нам в класс нужно докупить оборудование? А где анкета: «Чем вы можете быть полезны школе»?  Я такую в Начальной школе заполняла 9 лет назад. И что, правда, не через двое суток полиция начинает розыск? Прям вот через полчаса? То есть? Но я не готова… У меня в мозгах это не помещается… 

Я оказалась не готова, что решение моей проблемы может прийти легко или даже само. Я не готова к тому, что я не мешаю кому-то работать, обращаясь за советом или помощью. Я не готова к тому, что могу вообще не обращаться за советом или помощью. Я не готова к тому, что эта помощь придёт сама, потому что, а как иначе-то? Я знаю, как иначе. 

Откуда это? От зарегулированности? От того, что штрафы страшные? Или от того, что люди из другого теста? Или от того, что государство как-то там по-особенному устроено? Да нет, то же самое всё: законы, правила, инструкции, политики с чем-то странным в голове, чиновничий аппарат, бюрократия страшная, полицейские в участках, учителя с нагрузкой в стопятьсот часов, тётки-чиновники за столами, работающие от звонка до звонка… И проблем у каждой – одни налоги и выплаты до 45% от зарплаты! И аренда квартиры – минимум 600 евро, и бензин – по полтора евро за литр, и работать ей до 67, и только тогда на пенсию, и муж, и дети, и мама старенькая… Но почему-то тут мой ребёнок значит, и я значу, и деньги, которые можно вернуть, она вернуть поможет, и если есть лучшее решение – оно найдётся? Почему никто не сказал вот этого: «не нравится, ищите другое сами, вон там интернациональная школа есть за 12000 евро в год, туда идите»… И вот этого тоже я не услышала: «А чего вы сюда припёрлись, да ещё детей своих понатащили – не нравится, езжайте назад в Россию». Я была готова к этому, но его нет… Почему? Не знаю. Это новое чувство. И я к нему пока вообще не готова.

Я много читала похожих постов в интернете после этой страшной трагедии и видела много одинаковых ответов на них: "Не нравится – валите! Свалили – заткнитесь"! Но это же ведь оттуда же! Это же ведь про то же! «Если вам тут, видите ли, проблема– валите отсюда! К другому педагогу, в другой класс, в другую страну!» Или всё же: «Если есть проблема – её надо решать»? 

Я люблю свою Родину, искренне люблю. Я получила образование фольклориста, я работала в журналистике, я много знаю про эту страну. Я люблю её и никому никогда не позволю тут плохое про неё сказать. Потому, что они не знают это изнутри, а я знаю. И я остаюсь русской и до смерти буду ей не важно где и с какими документами… Но почему в моей стране если что-то хорошее получается, как Лицей, например, то стоит это невероятных усилий со стороны людей отчаянных и самоотверженных? Почему не это – система, почему это – вопреки системе? И во всём так. Чёрт возьми, почему? 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic